ПАСТЫРИ СТАДА ХРИСТОВА

Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

По определению Православного катехизиса, «Священство есть таинство, в котором через святительское рукоположение на правильно избранного нисходит Святой Дух и поставляет его совершать таинства и пасти стадо Христово». Последние слова этой формулы ясно указывают, что пастырь – не является «хозяином» стада, которое по преимуществу принадлежит Самому Богу, что пасёт он его не для себя, не для своей выгоды или удобства, а для того только, чтобы пасомые им чада Божии возрастали в преподанной им в церковных таинствах благодати и, по слову апостола Петра, «как послушные дети… по примеру призвавшего вас Святаго, и сами [были] святы во всех поступках» (1.Пет.1.14,15).

Таким образом, призывать к святости «словесных овец стада Христова», вести их по спасительному «узкому пути» (Мф.7.14) среди соблазнов и скорбей мира сего, лежащего «во зле» (1.Ин.5.19), может пастырь, который знает дорогу к вершинам духа. То есть, в полном смысле слова, «пасти стадо Христово» может только тот, кто, по точному выражению Святителя Сурожского Антония, «сам был у цели и вернулся живой».

Когда опыта восхождения на духовные вершины за долгую жизнь так и не нажил, когда слова, начертанные на обратной стороне иерейского креста, вручённого тебе под громогласные восклицания хора и народа Божия: «Аксиос – достоин», когда простые эти слова: «Образ буди верным словом, житием, любовию, духом, верою, чистотою», когда слова эти судят тебя ещё до Страшного суда, – тогда поневоле задумаешься о том, кто же всё-таки пасёт стадо Христово, кто руководит народ Божий ко спасению? Вот тогда и вспомнишь тех, кого, воистину не погрешив против правды, можно назвать святыми отцами, – их, отцов Первого Вселенского Собора, чью память мы сегодня молитвенно совершаем.

Это ведь они в силу личной святости, в силу искренней любви ко всем «труждающимся и обремененным» (Мф.11.28) смогли перевести истины нашей веры, высокую правду Божественного Откровения с «языка ангельского» (1.Кор.13.1) на язык человеческий, это они смогли изречь те самые «глаголы неизреченные» (1.Кор.12.2), о которых пишет апостол Павел в своём послании в Коринф. Ибо Символ веры нашей, который мы поём за каждой литургией, открывает нам такую высоту, «неудобовосходимую человеческими помыслы», такую глубину, «неудобозримую и ангельскими очима», такие бездны знания о Боге, которые никто ни до них, ни после них на заведомо несовершенном человеческом языке не исповедовал и не формулировал.

Это тем более удивительно, что их идейных оппонентов к моменту открытия Собора было гораздо больше. Учение, которое исповедовали их противники, было проще и на первый взгляд даже как-то логичнее. Нам и представить себе невозможно, насколько трудно было епископам, многие из которых дотоле никогда и не видели друг друга, пойти против самоуверенного большинства и «едиными устами и единым сердцем» провозгласить истины о Боге, ставшие вечными истинами Церкви Христовой.

Они победили не потому, что оказались остроумнее своих оппонентов. Их противники проиграли не потому, что плохо подготовились к богословскому диспуту. Дело, как мне кажется, здесь вовсе не в человеческом разуме и не в человеческой логике. Дело в том, что «Бог гордым противится, а смиренным дает благодать» (Иак.4.6). И благодать эта совсем не обязательно волшебным образом превращает человека из простеца в умника. Благодать Божия, без которой мы, по слову Спасителя, не можем «творити ничесоже» (Ин.15.5), делает человека не здоровым, богатым и умным, а – святым, то есть, говоря современным языком, подобным радиоприёмнику, постоянно настроенному на одну-единственную волну: на Бога. Когда это происходит, когда душа человека устремлена к одной лишь цели, к одному Свету, когда никакие соображения выгоды, удобства или самореализации не застят того самого, что «едино же есть на потребу» (Лк.10.42), когда, говоря коротко, человек не собой занят, а Богом, тогда только он и становится пастырем стада Христова. Тогда только он и может провозглашать Истину, не искажая её своим греховным произволом. Тогда действительно «овцы слушаются голоса его, и он зовет своих овец по имени и выводит их. И когда выведет своих овец, идет перед ними; а овцы за ним идут, потому что знают голос его» (Ин.10.3,4).

Почти семнадцать веков по всей земле звучит в православных храмах голос пастырей стада Христова, которые во имя Своего Спасителя собрались однажды в городе Никее, чтобы провозгласить Символ нашей веры. И всякий раз, когда народ Божий, который во имя Своего Спасителя собирается, чтобы совершить великое Таинство Благодарения, звучит и будет звучать до конца времён этот Символ, этот памятник их вере, их надежде, их любви. Аминь.                   

Проповедь священника Сергия Ганьковского www.hram.info

Грех и покаяние

Я долго думал: что сказать? Как будто все сказано за многие годы… И решился сказать две или три вещи, может быть, разрозненные, но которые, мне кажется, могут пойти на пользу. По мере того, как проходят годы – и это зависит не от старости, а порой от утомления, от изношенности телесной и душевной, – некоторые вещи делаются особенно трудными. И одна из вещей, которая делается такой трудной, это лицом к лицу встретиться со своим прошлым, заглянуть ему в глаза – и не ужаснуться; потому что по мере того как растет в нас какая-то внутренняя опытность, мы большей частью, оглядываясь назад, изумляемся тому, как слепы, как глухи мы были, как непонятливы, и сколько мы могли бы сделать добра, и сколько мы могли бы не сделать дурного.

Мне вспоминается одна наша очень старая прихожанка, теперь уже много лет почившая – и когда я говорю «почившая», я именно выражаю то, что чувствую о ней: после многих лет она почила телом и вошла в вечность. Она как-то ко мне пришла со своей тревогой, с неизбывной какой-то тоской; она говорила о том, что теперь, когда старость пришла, она уже не владеет своими мыслями, как раньше. По мере того, как ночи (как ей казалось) становятся все длиннее и длиннее, потому что она спать может все меньше и меньше, перед ней каждую ночь встают образы ее прошлого. Редко встают светлые образы – те она может вспоминать в сиянии дня; встают образы темные, грустные, болезненные, позорные. Они находят на нее, как туча, и не дают ей покоя; восстают они ночью и накидывают на весь день как бы пелену тьмы: стыда, раскаяния. И вместе с тем, как она говорила, она не находит пути на свободу. Как справиться? Ей давали снотворное, но тогда эти образы прошлого, эти мысли превращались в какой-то круговорот ужаса; они не уходят – только вместо яркого и мучительного воспоминания делаются кошмаром.

Я ей тогда сказал то, что хочу сказать вам, что говорю себе постоянно: конечно, вернуться назад к тем моментам, которые вспоминаются, и на основании пережитого, на основании обогатившего нас опыта поступить иначе, мы не можем. Однако, как я ей сказал, нам дано не только раз пережить нашу жизнь, а много, много раз возвращаться к прошлому. Но есть как бы разные виды прошлого. Есть вещи, которые случились в прошлом и вместе с прошлым вымерли, как бы отпали, словно листья с дерева опадают осенью; вещи, которые случились, но которые изжились, которые в нашем настоящем больше не существуют. Так бывает с раскаянным грехом: человек поступает плохо, словом ли, делом, помышлением, желанием, поступком – и вдруг приходит в ужас от себя и обращается к Богу, и кричит свою боль, свой стыд, и кается перед Ним, и отрекается от того строя души, который мог произвести такой поступок, вызвать такие чувства, такие слова. Иногда большой грех, страшный поступок как бы изглаживается; он оставляет рубец – больше как напоминание, чем воспоминание, – напоминание о нашей хрупкости, о том, как надо осторожно жить, чтобы не случилось то же самое.

Но бывают в нашем прошлом вещи неизжитые, они когда-то были совершены или пережиты, но не изжиты. В какой-то момент началось недружелюбие, зародилась вражда. Конечно, ничего не случилось, а где-то она отложилась, как яд. И хоть мы можем даже и не вспоминать того человека или те обстоятельства, в которых эти чувства, расположения в нас родились, они в нас есть. И чем бы мы ни жили, кем бы мы ни становились – они где-то отравляют наше бытие в самом корне, в самой глубине. И тогда это прошлое – уже не прошлое; на самом деле оно остается настоящим. Это не пройденный этап жизни, это начатый этап. И что-то должно случиться, чтобы это прошлое действительно было исцелено.

В качестве примера того, о чем я говорил вначале, для меня очень ярко встает образ первого человека, который ко мне пришел на исповедь. Этот человек совершил убийство много лет до нашей встречи, и в течение долгих лет он жил ужасом о том, что совершил, каялся, не только сожалея, но сгорая от ужаса и в этом ужасе. И наконец он пришел к Богу со своим покаянием, потому что это покаяние так созрело, что он мог сказать Богу: я больше не тот человек, который совершил это убийство; прости, отпусти меня на свободу!..

Вот эти слова: «Я уже больше не тот человек, который совершил грех», – являются как бы мерой того, изглажено или не изглажено преступление, очищен или остался неочищенным наш грех. И если мы можем сказать: «Я больше не тот человек»; можем сказать, что этот грех мы знаем за тем, кем мы были, но тот человек умер, его больше нет, а есть только новый человек, родившийся из покаяния и из страшного опыта, тот же самый святой Варсонофий Великий говорит: в таком случае даже на исповедь можно не идти, потому что с уверенностью можно сказать: Бог меня простил, раз Он меня сотворил новым человеком…

Но часто бывает иное – то, о чем говорила наша старушка-прихожанка: образ за образом вставало ее прошлое – мелкие события, крупные события. Не такие грехи, как убийство, но грехи, которые отравляли жизнь другим и ее собственное сердце. И как это забыть? Я тогда настаивал на том, что не надо забывать, нельзя забывать; можно быть прощенным, но себя простить нельзя. И забывать нельзя, потому что это не решает никакого вопроса, не исцеляет душу, не изменяет жизнь.

А что же делать? Я ей посоветовал каждый раз, когда встает какой-нибудь образ прошлого, поставить перед собой вопрос: если бы я снова оказалась в тех обстоятельствах, в которых я согрешила, – как бы я поступила теперь, с новым опытом, с долголетним опытом жизни? Тогда мне было двадцать лет, и тридцать, и сорок – теперь мне восемьдесят, я столько пережила и поняла; если вернуться в это событие, вглядеться в него самым глубоким, душу разрывающим образом, вглядеться в него с трезвостью и беспощадностью к себе и поставить себе вопрос: случись те же самые обстоятельства теперь – как бы я поступила? Кем бы я была?.. И если ты можешь сказать: этого я бы не могла больше никогда сделать, сказать, подумать, пережить, – тогда знай, что ты переродилась и можешь Богу сказать: та, которая это совершила, тот или та, которые были этим человеком, теперь умерли; я даже каяться в этом по-настоящему не могу, потому что этот человек вымер во мне…

Я помню подобную исповедь, когда человек говорил: вот грехи моего прошлого, я их знаю, я от них отрекаюсь, я их ненавижу; но каяться слезно сейчас не могу, потому что я больше не тот человек, который их совершил; тот – умер, ничего от него не осталось в результате даже не такой уж долголетней жизни, а потрясающего переживания раскаяния и покаяния. И эта женщина нашла в себе мужество вглядеться в каждое устрашающее ее событие жизни, ее прошлого; она вглядывалась во все зло, во всю неправду, во весь ужас прошлого, и ставила перед собой и перед Богом этот решающий вопрос; и решив, в отдельности, каждый из этих вопросов, она почувствовала, что освобождается шаг за шагом от своего прошлого. Нам надо учиться с ранних лет готовиться к каждой исповеди таким образом, не обязательно исповеди перед священником,  а  исповеди своей жизни  изо  дня  в день перед Богом. Если бы мы каждый день вглядывались в этот день и во все, что нам вспомнится в нашем прошлом, с готовностью на то, что это прошлое нас будет обличать, что оно поставит под вопрос наше право называться христианином или даже порой просто человеком! Надо спросить себя: если бы все люди знали обо мне то, что я сам знаю, как бы я себя чувствовал перед ними?.. Себя страшить тем, что когда-либо на Страшном суде откроются перед всеми людьми тайны нашей жизни – недостаточно, потому что мы слишком легко откладываем на будущее то, что надо делать сейчас. Да, будет Страшный суд – тогда увидим, что будет! К тому времени успеем покаяться! К тому времени мы переменимся!.. А «то время» никогда не приходит, потому что мы умираем слишком рано для того, чтобы успеть на земле уже стать жителями вечности. И вот, готовясь к очередной исповеди, общей ли, частной ли, мы должны попробовать пережить нашу жизнь заново; не только взглянуть и сделать список того, что недостойно, что нехорошо, а заглянуть глубже: как это было возможно?

И вот я хочу вам дать совет, который я в свое время получил и за который глубоко благодарен своему духовному отцу. Он мне советовал перед тем, как лечь спать, положить пять поклонов (но, конечно, речь идет не о том, сколько поклонов класть и класть ли поклоны вообще, а встать перед Богом, поклониться Ему духом и истиной, всем своим существом) и сказать: Господи! По молитвам тех, кто меня любит, – спаси и защити меня!.. И потом, – говорил мне отец Афанасий, – ляг в постель, не напрягай ум, но откройся воспоминанию всех тех людей, лики которых всплывут в твоей памяти, людей, которые тебя любят… У каждого из нас есть кто-то, кто нас любит, какие-то люди в настоящем, еще на земле, которые желают нам подлинного, истинного добра, которые мечтают о том, чтобы мы расцвели, выросли в полную меру нашего человеческого, христианского призвания. И каждый раз, когда вспомнится имя и встанет образ, – поблагодари Бога, что есть на земле или на небе такой человек, и попроси Бога этого человека благословить за его любовь. И так вспоминай, не ища в памяти, а давая образам возникать. Вспомнятся люди близкие, родные; вспомнятся люди, которых когда-то встретил и которые тебя полюбили достойной любовью. А за ними, может, начнут вспоминаться и святые, которые были близки к сердцу и которые, может быть, часто вспоминаются; и, конечно, те, которых мы особенно почитаем, – но вспомнятся уже по-новому, как бы не «объективно», а по отношению к нам самим; не потому что мы их любим, почитаем, им дивимся, а потому что мы не могли бы этого делать, если бы они лицом не обратились к нам, если бы их любовь, их заботливость о нас не тронула наше сердце. Каждый может вспомнить и Николая Чудотворца, и Серафима Саровского, и других святых. Каждый из нас носит имя святого и, значит, связан с этим святым, с этой святой на всю вечность; с момента нашего крещения этот святой или эта святая о нас молится, о нас думает, нас любит – и такой любовью, которую мы на земле редко-редко можем встретить. А потом, может быть, вспомнятся и другие святые, жития которых мы читали, икона которых нас поразила, о которых мы услышали, которые вошли в жизнь другого человека и каким-то образом ее изменили.

И потом – засни на этом. Заснешь тогда в обществе святых; а за этим обществом святых стоит Живой Бог; за этим обществом святых Божия Матерь стоит… И тогда действительно случается с нами то, что в Ветхом Завете написано: Я сплю, а сердце мое бдит, оно живо (Песн 5,2). Только мое сознание потухло, а сердце бьется в общении любви с миром тех людей, живых и усопших, для которых, кроме любви, больше ничего не остается, которые любят нас нераздельной любовью. Это может каждый сделать. Произнести: Господи! По молитвам тех, кто любит меня, – спаси и сохрани!.. И открыться воспоминанию той любви, которая сделала жизнь возможной, тоже может каждый. Сколько бы ни было у нас за плечами лет, как бы мы ни были разбиты усталостью, болезнью, как бы ни были мы рассеянны и издерганны, – это остается возможным.

Митрополит Сурожский Антоний

Скачать приходской листок «Сретение» от 05.06.2011 (253Кб)