РЕВНОСТЬ НЕ ПО РАЗУМУ

Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Христос воскресе!

Евангельский рассказ об исцелении расслабленного, который мы читали за сегодняшним богослужением, кончается неожиданно и ошеломляюще: исцелённый предаёт Христа Его врагам. Как написано в Евангелии от Иоанна: “Человек сей пошёл и объявил иудеям, что исцеливший его есть Иисус” (Ин.5.15). А следующий евангельский стих просто поражает современного читателя: “И стали иудеи гнать Иисуса и искали убить Его за то, что Он делал такие дела в субботу” (Ин.5.16). За что – убить? За то, что исцелил больного? Нет. За то, что исцелил его не так, как положено. Кем положено? Ревнители Закона были уверены, что положено Богом, и всякий, кто нарушает это законоположение, “повинен смерти” (Мф.26.66). Это безумное заблуждение, наказывающее смертью за любовь, предвидел и Сам Спаситель, когда говорил Своим ученикам: “…наступает время, когда всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу” (Ин.16.2).

Так что в том, что несчастный расслабленный предал своего Исцелителя, мы видим сегодня не столько грех неблагодарности Богу, сколько просто ужасающее непонимание того, Кто Он, наш Бог, и того, что Его законы – это не Законы карателя, но Законы любящего Отца. Ведь заповедь о субботе не была придумана иудеями, заповедь эта дана была Богом Моисею в числе других основополагающих правил жизни для того, чтобы и народ Божий и каждый человек “имели жизнь и имели с избытком” (Ин.10.10). Но грех, но самомнение, но гордыня привели толкователей и ревнителей Закона к полному извращению того, что Творец мира положил в основание отношений между людьми. И поэтому заповедь о покое в седьмой день исказилась в их сознании до неузнаваемости. Бог сказал: “Помни день субботний, чтобы святить его” (Исх.20.8), то есть Бог повелел первый день седмицы посвящать Ему, освящая его молитвой и делами милосердия, отрекаясь в этот день от повседневных забот о хлебе насущном, о житейском успехе, отказываясь от служения самому себе, во имя служения Ему и ближнему. А грешник выбирает из всего сказанного самое лёгкое: “не делай в оный никакого дела” (Исх.20.10), решительно отметая всё остальное как досадную помеху и ничуть не заботясь о том, что такое “обрезание” смысла совершенно искажает заповедь Божию.

Недавно одна женщина, видимо, случайно зашедшая в храм, спросила у меня: “К какой иконе и сколько свечей поставить, чтобы дочь успешно сдала экзамен?” Ответить на такой вопрос нельзя. Во-первых, в действительности никто, и я в том числе, не знает: к какой и сколько. А во-вторых, я просто не решаюсь сказать ей чистую правду: ни к какой и нисколько! Не решаюсь, потому что уверен, что разгневанная дама объявит “городу и миру”, что батюшка не велел свечи к иконам ставить. Между тем ясно, что свечи – не универсальная валюта, которой мы расплачиваемся с Богом, а знак нашей любви и благоговения, жертва Богу, наш Ему бескорыстный подарок, вроде букета цветов любимому человеку. Букетом ведь тоже не согреешься и не наешься. Полезнее и очевидно выгоднее подарить кусок мыла, например.

Народ Божий не смог понести Ветхий Завет свой со своим Богом, потому что был озабочен своего рода “рентабельностью” своих отношений с Создателем: как бы так жить, чтобы на единицу вложенных усилий получить максимум выгоды? Какую бы такую свечку поставить, чтобы душу спасти? Для того чтобы этот чудовищный “математический” подход не возобладал в отношении человека к Богу, понадобилась Голгофская жертва, понадобилась Пречистая Кровь, пролитая за всех этих законников и фарисеев, за всех “больных, слепых, хромых, иссохших, ожидающих движения воды” (Ин.5.3).

Жертва была принесена, больные исцелены. Новый Завет с Богом стал Заветом Благодати, а не Заветом Закона, но поразительно – “больные, слепые, хромые и иссохшие” так ничего и не поняли, им по-прежнему кажется, что исполнение правил спасительнее и важнее любви и самопожертвования, они по-прежнему всё ищут простых и легко исполнимых законов. И чтоб непременно эти законы были – от сих до сих.

Совершает ли священник молебен на дому, соборует ли больного, напутствует ли умирающего Святыми Тайнами Тела и Крови Христовой, – всегда и во всех случаях за сим следует вопрос родственников: “Батюшка, сколько мы Вам должны?” Так и хочется ответить им словами Премудрого Соломона: “Сын мой! Отдай сердце твое мне” (Притч.23.26). То есть стань, наконец, воистину сыном Отца Небесного, войди в Церковь Его и не только затем, чтобы для текущей нужды поставить свечку, а затем, чтобы остаться в ней навсегда, затем, чтобы хоть когда-нибудь понять, что не за неукоснительное выполнение законов и правил умер и воскрес Сын Божий, но потому что “так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную” (Ин.3.16).

Многое в церковных правилах и обычаях может быть непонятным и раздражающим для начинающего свой путь ко Христу. Многое может не совпадать с нашими собственными представлениями о праведности, о православии. Только бы нам не уподобиться “ревнующим не по разуму” о букве Закона и забывшим о его духе. Только бы нам не забыть, что “суббота для человека, а не человек для субботы” (Мк.2.27). Аминь.

Проповедь священника Сергия Ганьковского

Сумерки сознания

Человек, поверивший в Бога, однажды неизбежно становится перед выбором: идти узким путём настоящей веры, ведущим в жизнь, — или пространным, лёгким, накатанным путём суеверия.

Совсем не верить нельзя. Это против природы, поскольку человек очень мало видит, но очень много чувствует. И чувства, интуиции вторгаются туда, где обычный глаз слеп.

Оттого вера необходима. Она раздвигает границы жизни, пытается осмыслить прошлое и предощутить будущее. Вера — такой же внутренний определяющий антропологический признак, как прямохождение — признак видимый. Но вера истинная тяжела, как жизнь Авраама. Поэтому человеку свойственно бежать от ослепительного света веры подлинной, веры крестной — в тёплый сумрак магизма и суеверий.

Магизм и суеверие работают с «хорошим материалом». Например — с чувством взаимосвязи всего сущего. Ты здесь зажёг ароматическую палочку и пошептал нечто, а там он с ней расстался или, наоборот, они друг друга встретили. Это же поразительное бытовое подтверждение веры в сущностное единство мира и взаимозависимость всех нравственных процессов.

Или вам предсказывают будущее человека по его фотографии. Это же связь образа с первообразом. Карикатурное применение догмата Седьмого Вселенского собора, ни больше, ни меньше.

Или для магических ритуалов требуют прядь волос, каплю слюны или крови. Это тоже попытка влиять через часть на целое и, соответственно, вера в то, что часть и целое связаны и взаимозависимы.

Всё это — прекрасная тема и обширное поле для самых разных исследований, популярных брошюр или даже диссертаций. Любителей подобного рода деятельности хватает. Мы же лишь приводим примеры для подтверждения уже сказанных слов: магизм и суеверие работают с «хорошим материалом», то есть с врождённой религиозностью и зачастую верными мистическими интуициями.

Магизм нельзя осуждать только на том основании, что он «не работает», что он весь — область действия шарлатанов. Это и так, и не так. Шарлатану действительно легко найти себя и свою выгоду в этих сумерках сознания. Но магизм едва ли не страшнее именно тогда, когда он работает, нежели тогда, когда он надувает простаков и выуживает деньги.

Суеверие страшно тем, что это отказ от светлой и подлинной религиозности ради религиозности сомнительной и сумеречной. Оно страшно лишь «на фоне» большего и лучшего. Без «фона» же суеверие естественно и необходимо. Необходимо беречь скотину от сглаза и жилище — от злых духов. Необходимо вшить в одежду нитку оберега и на шею водворить амулет. Необходимо связать с неким обрядом проведение первой борозды, и, поскольку связь между «плодородием вообще» и плодородием земли в частности слишком очевидна, обряд обещает быть ритуально-блудным.

Мы по необходимости попадаем в маскарад, в ритуально-мистическое царство, в котором живут почти все без исключения люди. С ним вообще сложно бороться, поскольку для этого нужно преображать человеческую природу, а сегодня бороться и того сложнее.

Советская эпоха, стремившаяся изменить человека, ставку делала не на преображение, а на отмену и запрет. Что из этого вышло — известно. Естественная религиозность осталась неистребимой, а к возрождению язычества добавился пафос «возрождения традиций» и этнического самосознания. Теперь хороводы водят не иначе как с умным видом участников солярной мистерии. Так же и через костёр скачут.

Магизм даётся относительно легко и подвига никакого не требует. Ничего не требуя, он много обещает. Обещает успех и здоровье, чем весьма льстит современному эгоисту. Обещает обретение чувства полноты и приобщённости к роду и традиции, чем тоже угождает современному эгоисту, уставшему от внутреннего одиночества, страхов и собственной ненужности. В этом смысле магизм и суеверие приходятся очень даже ко двору, и если бы их не было по факту, их стоило бы выдумать. Но мы ранее коснулись имени Авраама. Это не случайно.

Авраам — буквальный отец, то есть предок по плоти арабов и евреев, а также — по духу отец всех верующих в Истинного Бога. Он был язычником и сыном язычника. Но в нём Бог усматривал ту глубину, которая необходима человеку, чтобы вместить в себя нечто большее, чем естественная религия. Больше религии естественной — религия открытая, возвещённая Богом, богооткровенная.

Авраам был избран, и это избранничество принесло ему не бытовой успех и кучу удовольствий, а муку и крест. Он был многажды проведён сквозь огонь невообразимых, с точки зрения простого человека, испытаний. Обетования грезились впереди, как миражи, а повседневность дарила внутреннюю муку и внешнее скитальчество. И всё это было сделано не ради него, но ради (пафос неизбежен) всего человечества. Ради появления избранного народа, ради воспитания в среде этого народа лучших представителей человечества, наконец, ради появления Девы, от Которой родился Христос.

Входя в общение со Спасителем, мы входим и в духовное родство с Авраамом, отчего и сказано, что многие придут с востока, и запада, и возлягут с Авраамом, и Исааком, и Иаковом в Царстве Небесном (Мф. 8, 11). И принимая спасительную веру, мы принимаем не только обещание будущих благ, но и крест повседневной ответственности. Мы становимся странниками и скитальцами, взыскующими грядущего непоколебимого Царства. Мы ощущаем в груди горечь противоречия между чудными обещаниями и серостью повседневности. Мы начинаем внутренним чувством понимать Авраама и других людей, отмеченных близким общением с Богом. Это — черты подлинной религиозности. Черты, не исчерпывающие всего, но необходимые.

Светлая религиозность тяжела и не естественна, но сверхъестественна. Она не работает на коротких отрезках типа «сделал — получил», но требует именно веры и ожидания, как труд земледельца. Менее всего она рассчитана на людей нетерпеливых, ожидающих быстрых плодов. Она предъявляет высокие требования к человеку, поскольку исходит от Бога, создавшего человека, а не подстраивается под человеческие похоти и прихоти. Уже того, что мы успели   сказать,  достаточно,  чтобы  понять простую вещь: людей суеверных и мыслящих магически всегда больше, чем людей, несущих веру на плечах, как крест.

У нас нет статистики, и она вряд ли возможна. Но будь она возможна, будь она объективна и будь она в виде столбцов с цифрами на нашем письменном столе, эти цифры были бы красноречивы.

С тех пор как народ наш крещён и привит к древу Церкви, вся наша жизнь зависит от людей проповедующих и молящихся. То есть — от духовенства, просветителей, катехизаторов.

На Страшном Суде «всё внезапно озарится, что казалося темно; встрепенётся, пробудится совесть, спавшая давно». Но гром и молнии проповеди прежде Суда озаряют жизнь и делают явным то, что хочет скрыться, то, что боится прямых лучей. Суд слова и проповеди прежде великого дня Суда — это и есть единственный способ рассеивания мрака и водворения на место тёплых бабкиных суеверий веры свежей и здоровой, как морозный воздух.

Христос есть Свет, пришедший в мир. Симеон Богоприимец называет Его «светом во откровение языков», то есть народов. Без этого света народы обречены на пребывание если не в полной тьме, то в привычном полумраке народной религиозности. Грустно сказать, но и через тысячу лет после Крещения мы всё ещё стоим перед лицом всё тех же задач. Правда, и утешает то, что у Господа тысяча лет как один день (Пс. 100).

Протоиерей Андрей Ткачев

Преподобный Варсоновий Оптинский о земной жизни

Жизнь есть блаженство, и не только оттого, что мы верим в блаженную вечность, но и здесь, на земле, жизнь может быть блаженною, если жить со Христом, исполняя Его святые заповеди. Если человек не будет привязан к земным благам, но будет во всем полагаться на волю Божию, жить для Христа и во Христе, то жизнь еще и здесь, на земле, сделается блаженством.

Нынешний мир есть только слабое подобие мира, бывшего некогда до грехопадения. Есть мир горний, о красотах которого мы не имеем понятия, а понимают его и наслаждаются им только святые люди. Этот мир остался неповрежденным, но земной мир после грехопадения резко изменился... Некоторые подвижники даже отвращали от него свои взоры...

Был человек богат, стал вдруг нищим, это тяжело, но поправимо. Был здоров, стал больным, и это поправимо, — ибо с нищим и с больным есть Христос. А потеряешь веру — великое несчастье. Оно тем ужасно, что нет у человека никакой опоры.

Женщина без веры жить не может. Или она после временного неверия опять скоро возвращается к вере в Бога, или же начинает быстро разлагаться. Другое дело мужчина: он может жить без веры. Окаменеет совершенно, станет соляным столбом, — таким окоченелым и живет. А женщина так не может...

Вся жизнь проходит в суете. Ум идет посреди суетных мыслей и соблазнов. Постепенно он навыкнет помнить о Боге так, что в суете и хлопотах, не думая, будет думать, не помня, помнить о Нем. Только бы шел не останавливаясь. Пока есть в тебе это стремление вперед — не бойся, цел твой кораблик и под сенью креста совершает свое плавание по жизненному морю, цел он, и не надо бояться могущих случиться бурь.

Вся жизнь... есть дивная тайна, известная только одному Богу. Нет в жизни случайных сцеплений обстоятельств — все промыслительно.

И в миру можно спастись, хотя неудобно это, так как весь уклад мирской жизни не приближает, а отдаляет от Бога. Царствует в мире дух века сего. Порок там ничем не удерживается. Впрочем, есть люди, живущие в миру по-монашески, к которым не пристает мирская грязь, душа же их нераздельно принадлежит Господу.

Под словом «мир» подразумевается не вселенная, а все низменное, пошлое, скверное, греховное. Можно жить и в миру вне мира.

Скачать приходской листок «Сретение» от 06.05.2012 (251Кб)