БЛАЖЕННЫ НЕВИДИВШИЕ

Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Христос воскресе!

Момента воскресения Христова не видела ни одна душа человеческая. Никто не знает, как это было, никто не может рассказать, никто не может описать простыми словами этот удивительный миг, когда вечность вошла во время, когда первозданный Свет, озаривший некогда творимый Богом мир, осиял самый мрачный уголок этого мира – склеп на склоне Голгофы. Этот дивный свет нельзя было видеть человеческим глазам, как нельзя было народу Божию смотреть на лицо спустившегося с вершины Синая Моисея, нельзя – потому, что лик его блистал неземным светом (Исх.34.29).

Да, в ночь Воскресения никто не видел, как сиял нетварный свет, навеки опаливший полотно плащаницы. Никто не видел, и, однако, вся Церковь вот уже почти два тысячелетия поёт: «Воскресение Христово видевше»! Кто же они, невидевшие и уверовавшие? Кто же они, хоть и не сподобившиеся «вложить руку в ребра» (Ин.20.27) Сына Человеческого, но верующие в то, что воистину воскрес Христос? Отчего с радостью, которой «никто не отнимет у нас» (Ин.16.22), мы вновь и вновь возглашаем неверующему миру о том, что мы, христиане, воистину видели воскресение Христово?

Только оттого, что и вправду каждый из нас смог стать «верным», то есть верующим в непостижимую истину о Боге, ставшем Человеком, о Боге, Который умер за тех, кого Он сотворил, умер, а потом воскрес, навсегда упразднив смерть и ад! Фома-Близнец ничуть не более других апостолов сомневался в подлинности величайшего и единственного чуда в истории человечества. Это сомнение – не его беда и не его вина! Никто и никогда до того не возвращался в этот мир, шагнув «в глухонемые владения смерти»! Никто и никогда не воскресал из мёртвых! Было отчего впасть в изумление…

Но и «вложившие руку», но и свидетели чуда могли остаться – и остались! – неверующими. Лишь апостолы, «малое стадо» (Лк.12.32) Христово, из всего народа Божия оказались способными «увидеть и уверовать» (Ин.20.8). Да и «уверение» это тоже ведь – не их победа и не их заслуга. Мы должны помнить слова Спасителя, обращённые к апостолу Петру, к Симону, сыну Ионину: «Блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небесах» (Мф.16.17).

«Не плоть и не кровь» открыли Фоме великую Истину, которую он исповедал своему Спасителю и Господу, а «Сущий на небесах» Бог! Не научные изыскания, не оригинальные гипотезы, не совершенно безумные попытки алгеброй поверить гармонию, то есть методами позитивной науки попытаться исследовать «дыхание Духа» (Ин.3.8), а непостижимое чудо веры каждому новому поколению людей открывает эту великую Истину о воплотившемся, умершем и воскресшем Боге и заставляет всё новых и новых верных вслед за юным галилеянином возглашать вот уже два тысячелетия: «Господь мой и Бог мой»! Так действует в Церкви Дух Святой! Так исполняется пророчество Спасителя о Нём, о Духе-Утешителе: «Утешитель же, Дух Святый, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам» (Ин.14.26).

Весь мир, «лежащий во зле» (1.Ин.5.19), ищет доказательств бытия Божия, вновь и вновь с упорной настойчивость повторяя вопрос прокуратора Иудеи: «Что есть истина?» (Ин.18.38). Лжеименный человеческий разум, всегда ставящий самое себя критерием этой самой так называемой истины, не в состоянии осознать, что Имя Божие есть Тайна, что «в лукавую душу не войдёт премудрость и не будет обитать в теле, порабощённом греху» (Прем.1.4), и что Истина – не «что», а «Кто». Не может чуждый покаяния человек принять однажды и навеки то, что уже прозвучало некогда для «имеющих уши»: «Иисус сказал ему: Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня. Если бы вы знали Меня, то знали бы и Отца Моего. И отныне знаете Его и видели Его» (Ин.14.6,7).

Не просвещенные чудом Пятидесятницы апостолы однажды пришли в ужас, увидев воскресшего Господа, когда «Сам Иисус стал посреди них и сказал им: мир вам. Они, смутившись и испугавшись, подумали, что видят духа» (Лк.24.36,37). Им привычнее и легче было думать о призраке, о галлюцинации, о мираже. Им, тогда ещё не одухотворённым, галилейским рыбакам, как и нам, ныне осуетившимся в мудрованиях мира сего, проще было оставаться в неведении, лениво подменяя тревожащую душу правду о Боге успокоительными рассуждениями о «призраках» и «миражах» или, как мы это делаем теперь, высокоучёными спорами о «Мировом Разуме» или «Сверхцивилизации». Однако Умерший за нас на Кресте хочет нашего совершенства, а не заботится о безмятежном покое и душевной благоустроенности спасённых. Поэтому Он требовательно и строго призывает нас: «примите Духа Святаго» (Ин.20.22). Поэтому Он с надеждой и любовью ждёт от нас исповедания, которое вырвалось из горячей и верной души Фомы: «Господь мой и Бог мой!». Аминь.

Проповедь священника Сергия Ганьковского

Страдания возносят душу к Богу

Земля тесна, слишком тесна для бессмертного существования. Она меня постоянно оскорбляет и угнетает; как каторжник, я хожу по ней с тяжелым ведром [с кандалами] на ногах. Всякий день мои шаги становятся все тяжелее, мои движения стесненнее, моя голова склоняется все угрюмее, все во мне говорит даже помимо слова Божия, что я не создан для земли.

Люди, мои жизненные спутники, доказывают мне это еще лучше: на всяком шагу они мне изменяют; когда я хочу опереться на них, они гнутся, как тростник, и ранят меня. И, увы, даже лучшие из них, те, которых называют друзьями, оказываются мне больше неверными: или их похищает смерть, или я надоедаю им своими недостатками, или мое горе гонит их от меня. Сколько из них сблизились со мною душою, но смерть жестоко оторвала их от меня. Сколько с надеждою подходили к моему сердцу, но нашли в нем холодность и себялюбие и, сильно разочаровавшись, отошли! Сколько других я искал в те часы, когда мне надо было приклонить голову на плечо друга, и не мог найти. Как мало человек способен к глубокой дружбе, и как верно это печальное слово Премудрого: нет ничего столь редкого, как истинный друг!

Куда ни шло бы, если бы только дружба изменяла! Обманувшись в ней, оскорбленный жизнью ищет себе другой утехи; говорит себе: найдешь что-нибудь другое, привязанность более нежную, более глубокую, более бескорыстную и в ней забудешь все остальное. И тогда человек мечтает о существе, которое Бог как бы создал для этой благородной роли — любить и утешать.

Человек видит, что Бог создал это существо для него; он радостно трепещет и отходит от алтаря, где он дал этому существу свою руку, помолодевшим, с обновленными силами. Но увы, увы! Мужчина ли изменяет этой мечте, или женщина, изменяют ли они оба, или Бог пожелал, чтобы эта мечта оставалась лишь мечтою на земле, чтобы поднять глаза наши к небу,— как бы то ни было, мечта эта непродолжительна; даже в лучших, связанных большою любовью людях эта мечта не держит своих обещаний. Что же сказать о других, что же сказать об очаге, от которого остался только холодный пепел, и о том, на котором и пламя не горело, или о том, где оно горело светло и жарко, но где безжалостная смерть загасила факел! И вот из опустошенной семьи спасаются, как спасаются от погасшей дружбы, бросаются в более живую жизнь, шумную жизнь, чтобы забыться. Но только что вы приступили к общественной деятельности, как вас преследуют страсти, за вами гонится клевета; вы собирались узнать людей — и вы их узнали: и возвращаетесь в свое собственное одиночество с разбитыми иллюзиями и с душевным страданием.

Как путник, достигнув вершины горы, оборачивается и видит сзади себя тех, которые шли вместе и которых он опередил, так и мы, дойдя до зенита нашей жизни, смотрим вокруг себя и видим, что мы одни. Вдали мы видим на равнинах наши разрушенные сны, изменившую нам дружбу, угасшую любовь, добросердечное к нам отношение, которое мы утратили по дороге и которое больше к нам не вернется. С грустным взором, с тяжелым сердцем мы медленно всходим по этим последним хладным ступеням жизни, которые были бы невыносимы, если бы в конце их не ожидал нас Бог. Устав от всего этого, устав даже надеяться, не рассчитывая даже ни на что, считая всякую чашу или пустой, или горькой, мы испускаем последний крик: "Господи, Господи!".

Спрашивают: к чему страдание? И вот первый ответ: земля затуманивается, чтобы могло заблистать небо.

Да, вот первая причина страданий, по прекрасному и возвышенному учению нашей веры. Созданные для Бога, мы уходим всей душой в преходящие вещи. Мы стремимся свить себе гнездо на земле, подальше от ветров и морозов, и хотели бы там быть убаюканными счастьем, никогда не стареть и никогда не умереть среди этого благополучия. И вот на это маленькое гнездо, в котором мы забываем о вечности, время от времени Бог посылает страдания, как спасительный светоч. И как мудро действует Бог, когда Он действует этой мерой! С какой любовью Он соразмеряет наносимые Им удары нашей душе! Чаще всего Он лишь едва прикасается к больному месту. Рушится какая-нибудь мечта, отлетает иллюзия; друг забывает, охлаждается любящее сердце — и невольно подымаешь глаза выше и говоришь: "Господи, Господи, только Ты Один не изменяешься!".

Но бывает, что Бог поражает семью. Рушится состояние, колеблется трон. Мир только видит пыль, подымающуюся вокруг такого великого крушения. Но пораженная этим ударом душа видит другое. Ей является какой-то невидимый свет. И утешенному взору открывается небо и вознаграждает ее за потери земли, которая как бы исчезает для нее. Некогда королева Англии говорила: "Благодарю Тебя, Боже, что Ты взял у меня три королевства, если Ты их взял с целью сделать меня лучше". И Боссюэт, говоря о ней, выразился: "За что благодарила она Бога: за то ли, что Он сделал ее королевой? Нет, за то, что Он сделал ее несчастной королевой".

Если страдания еще сильнее (потому что есть много бедствий более тяжелых, чем потеря трона), тогда этот свет страдания еще ярче. И сила его иногда такова, что он вызывает на устах страдальца столь же прекрасные слова, столь же чистые порывы, как святость. Одна молодая вдова, у которой в двадцать лет было разбито самое чистое счастье, о каком только и можно мечтать, говорила: "О, сколько света скрывается за черным крепом! Воображение не может представить себе всех моих страданий: скуки, пустоты, тьмы, которыми полна для меня земля, та самая земля, которую я находила столь прекрасной, которую так увлеченно любила. Теперь я жажду смерти". Заметьте эти последние слова. Это те самые слова, которые так часто звучат на устах святых в последние дни их подвига. В один час одним ударом крыла страдание вознесло эту молодую вдову, этого двадцатилетнего ребенка к высокой отрешенности от всех вещей мира, для достижения которой требовались десятки лет усилий для подвижников.

Иногда удары учащаются. Бог гремит над нашими головами. Слышится как бы непере-стающий гром, но именно тут и раскрывается вся нежность Божественной любви. Мать, которая подносит своего ребенка к ножу хирурга, осыпает его ласками, покрывает его поцелуями перед операцией, во время операции, после операции,— слабый пример любви Божественной. Когда меч вошел до рукоятки в сердце человеческое, часто происходит в глубине величайшего страдания какая-то неописуемая, невыразимая радость, так что душа, даже далекая от Бога, узнает Его руку и стремится поцеловать ее. [Вот] пример, который произошел на моих глазах.

Я знал несколько лет назад выдающегося чиновника, достигшего высокого поста честным трудом, пользовавшегося общим уважением и громадным влиянием. Он был богат и счастлив.

У него было все, кроме веры. Он был женат на выдающейся женщине прекрасной души и очень верующей. У них было две дочери. Хотя он не был христианином, он их воспитал тщательно. Им было тогда одной девятнадцать, другой шестнадцать лет, и при всей грации и красоте их возраста они обладали благочестием, скромностью и невинностью сердец. Часто я встречал этого господина в сопровождении двух дочерей. Он сиял благородною гордостью отца, который чувствует, что он возродился в детях. Однажды у одной из дочерей явилась жестокая головная боль, и в несколько дней она была скошена тифом. Она умерла [кроткой], как Ангел. Ее младшая сестра, которую удалили от больной слишком поздно, занемогла тою же болезнью и последовала за старшей. Бедный отец их целую неделю оставался один в деревенском доме, где последовала эта вторая смерть, безмолвный, с глазами, устремленными на ту постель, с которой исчезло его последнее сокровище. Он вышел из этого уединения, несказанно прозрев духовные глубины. Что такое мир и какая ему цена? Что значат почести, высокие посты, слава, влияние? Все это ему стало ненавистным. Что значат, наконец, мирские привязанности, если он видел исчезновение своих двух детей, столь чистых и любящих? Он доказал себе, что такие удары не могли быть случаем; потому что, если бы случай управлял миром, оставалось бы только разбить голову об стену. Эти удары, по его мнению, не могли происходить от Божественного равнодушия и безразличия, потому что он мог бы только ненавидеть такого Бога. Он увидел, что Бог поступил так лишь по любви. Он не понимал сейчас причины этих действий, но надеялся понять позже, и все прояснилось в его глазах.

Еще многие годы он жил среди мира, все неся свои важные обязанности, честно служил своей родине и дошел до высших ступеней карьеры. В то же время он [стал] великим христианином, удивлял мир твердостью своей надежды и крепостью своей веры; он служил бедным, раздавая им приданое своих двух дочерей. Он теперь умер. И когда он вознесся от этой жизни и две его молодые дочери вышли к нему навстречу преображенные, сияющие небесной славой,— тогда в этом единении навеки все трое поняли, зачем Бог разлучил их на мгновение и как Он дал возможность их отцу кратковременной разлукой — ранней смертью детей — купить великое счастье жить в вечности, в свете и в любви.

Вот первая служба, которую может сослужить людям страдание. Из страдания вытекает свет, озаряющий нашу душу и всю нашу жизнь.

Е. Поселянин. О страдании, по сочинению епископа Л. Буго

Скачать приходской листок «Сретение» от 22.04.2012 (251Кб)