Недавно поймал себя на мысли, что больше не могу читать православные книжки, слушать лекции и проповеди, церковные передачи и комментарии – и без них не могу, и с ними невозможно. Отчего это вдруг? Ведь «от избытка сердца глаголют уста» (Лк. 6:45), и кроме повеления Божия есть еще и неудержимая потребность сердца поделиться радостью быть с Богом. Хочется о Боге сказать самое важное, самое сокровенное, искренне и прямодушно, а получаются «глаголы».
Помню свой первый опыт проповеди. Впечатлительным подростком взялся рассказывать о Христе ребятам с соседней улицы, и вдруг реплика:
– Санёк, слышь? Тут парнишка «глаголами» разговаривает!
Хотел по-человечески, от всего сердца, а получились «глаголы». А временами так бы и закричать во весь голос: «Как хорошо, что я в Церкви!» Только – как же это прокричишь, когда такое даже и среди своих не всегда выдохнешь – не поймут, испугаются, заподозрят. И, что самое странное, будут правы.
Хорошо. А если мой друг возгласит – вот тут же, рядом, в восторге, в молитве – это же восклицание, теми же словами, что же я? – Постараюсь удрать. Глаза отведу или улыбнусь виновато. С Богом так хорошо! В церкви так славно! Сердце ликует! Жить хочется! А скажешь об этом – вранье получается, звучит слащаво и ненатурально. Почему так? Разве мы врем? Нет. Ведь сущая правда – Господь любит меня, я люблю Бога, но всё как-то слова не те.
Малыш подошел после службы:
– Батюшка, скажи моей маме, чтобы она меня не мучила? Она меня заставляет про Бога разговаривать.
Каково? Сама, что ли, не знает, как это тяжко? Не слышит вранья? А кто сказал, что – вранье? Наоборот – мёдоносные речи – если о Боге, то – «золотистого меда струя из бутылки текла, так тягуче и долго…» Мед, он и правда – и священный, и золотой, солнце на блюдце, только временами засахаривается и приходится ломать этот сахар всякий раз, чтобы добраться до золота, до подлинных слов. Вот так же и «разговоры про Бога» – говоришь и оговариваешься, только скажешь – тут же сахар, «глаголы», фальшь.
Не хватает слов, хоть учи наизусть, но храни про себя, потому что – чужое, пусть и верное и святое, а с моих губ – ложь, подделка, пустословие. Проще не говорить, а спокойно и уважительно поставить свечку. Так честнее, что ли. Крестным ходом пройтись. В купель забраться в мороз. Пойти на Афон, до Иерусалима добраться. Да, Боже мой, просто руку у батюшки поцеловать – с чувством, ухватившись горячо и крепко.
Потому и не можем мы без обрядов и церемоний – там меньше вранья.
Речь родилась из жеста, простого восхищенного указания на Бога и Его творение, и мы всякий раз возвращаемся к этой простой и правдивой философии жеста, к незатейливому повествованию обряда, к вопросительной интонации церемонии. Когда мед превращается в сахар, пора возвращаться к истокам, вернуть словам их изначальную свежесть, напомнив и себе и словам – избыток взволнованного сердца требовал жеста, а жест порождал речь.
Есть в этом что-то детское, чистое и благородно-наивное. На литургии батюшка берет большой, как детское одеяло, покровец и «веет» им над Святыми Дарами. Народ в это время занят пением Символа веры, а священник над Чашей и Дискосом делает никому не нужные движения – машет покрывалом над Святым Предложением. Зачем? Говорят, так на Востоке отгоняли всякую летучую живность.
Может, и правда, но мне почему-то совсем другое приходит на ум. После Символа веры начнется Евхаристический канон с призыванием Духа Святого, и через сошествие Духа Божия хлеб и вино станут Телом и Кровью. Как это происходит? Что делает благодать Духа с Дарами? Шкафы книг написаны, а не понятно. А мы просто молчим и качаем «детское одеяльце» над Дарами – Господи, сделай вот так! Не знаю, что Ты там делаешь с этим хлебом, и как это у Тебя выходит – не объясняй, всё равно не пойму, просто – сделай вот так. Как малыши – они еще не знают слов, потому сожмут ладошки в кулачок – хочет что-то взять, потянулся вперед, ножками затопал – бери на ручки или – папка, покатай на лошадке. У них простой и самый достоверный язык – язык жестов, который безошибочно читают любящие родители. Так и мы – богословы, ученые, иерархи – а не далеко от деток ушли – Господи, сделай вот так!
Бог – Он такой настоящий, Он настолько подлинный, что всё, что к Нему ни приближается, что на Него ни указует – тут же обличает свою искусственность, вторичность, относительность. Оттого и все наши речи о Боге отдают враньем, фальшью, маслом дешевым и приторным. И под словами правдивого Холдена Колфилда подпишусь разборчиво:
«Честно говоря, я священников просто терпеть не могу. В школах, где я учился, все священники как только начнут проповедовать, у них голоса становятся масленые, противные. Ох, ненавижу! Не понимаю, какого черта они не могут разговаривать нормальными голосами. До того кривляются, слушать невозможно» [1].
Да не кривляемся мы! Или всё же кривляемся? Просто так выходит. Это не нарочно. Для речи о Боге нет нормальных голосов, нет достоверных, навсегда определенных интонаций. Но хочется, как же хочется говорить о Боге, делиться радостью и благодарить за то, что приютил, пригрел, не возгнушался.
– Любишь Бога?
– Люблю, а сказать стыдно, совестно как-то, потому что когда про Него – будто все слова выцветают, и – вру, да и все мы, христиане, врем, не из вредности или корысти, а по немощи и бессловесию нашему, прости, Господи.
Совсем как в фильме Феллини: рабочие случайно находят под землей древние римские фрески – чудесные, гениальные, – но вот тут же, под их взглядами, от прикосновения воздуха начинают эти картины терять краски, блекнут, испаряются, оставляя только память о восторге и красоте.
Что же нам теперь, умолкнуть от собственной честности? Отменить разговоры о Боге? А это возможно? Вы сможете заставить себя молчать о той радости, которой живете? Нет, конечно, нет.
О другом следует сказать. И к себе, и к своей речи надо всё-таки относиться со смирением, а значит с юмором. Мы – простые люди, скромные и немощные, и порой такое выкинем – хоть в слове, хоть в поступке, – что и смешно, и грустно. «Глаголом жечь сердца людей». Бывает, что забудешься и напустишь на себя такой важный вид, что самому страшно, и жгёшь глаголами, вернее, не жгёшь, а отжигаешь. А вы посмейтесь, друзья мои, посмейтесь, это здорово помогает, ведь у нас очень много работы.
Господь поручил нам свидетельствовать о Нём, напоминать людям простые и верные истины, о которых они и сами знают или догадываются. Конечно – «сердце делает красноречивым», – но ведь даже апостола Павла, горевшего любовью к Богу, не хотели слушать, смеялись над его словом: «В личном присутствии слаб, и речь его незначительна» (2Кор. 10:10).
У покойного Маркеса в летописи «Сто лет одиночества» описана эпидемия забвения, которая внезапно охватила город – все вдруг стали всё забывать, а чтобы совсем не потеряться, взялись записывать самые простые вещи: на корове, положим, писали «это корова, она дает молоко». Были и другие надписи: «У дороги при выходе из городка поставили столб с указанием: «Макондо», а на главной улице поставили другой, больших размеров, с уведомлением: «Бог существует» [2].
Все мы, христиане, – юродивые, и с этим надо смириться.
Мы призваны напоминать об очевидном, свидетельствовать о несомненном, а это всегда вызывает или смех, или недоверие, а порой и гнев. Но кто же этому миру, который захлебнулся забвением, напомнит о Боге, разбудит его, пусть и неуклюже, и неумело?
Нет и быть не может в разговоре о Боге самой последней, самой верной и надежной формы, но и содержание этого разговора тоже обрекает нас на юродство, потому что речь о Боге, она всегда о последнем, простом и предельно очевидном. Разве люди не знают, что Бог есть, что Он есть любовь, и что с Ним быть – огромная радость? Знают, а потому, слушая нас, возмущаются, потому что говорить о таком – это почти то же, что, указывая на дерево или кошку, говорить «это дерево», «это кошка», или: «врать – нехорошо», «нельзя обижать малышей». Кто же это выдержит? Но без этих разговоров мы почему-то очень скоро всё забываем.
Действительно, в деле благовестия нас подводят и неверная речь, и лживая жизнь, и потухшее сердце. Но будь я даже старым гнилым столбом, на мне всё-таки можно повесить табличку «Бог есть», и служить таким столбом, вещающим о старых, но вечных истинах – это пусть скромное, но очень благородное служение.
- Сэлинджер Дж. Д. Над пропастью во ржи. М.: «Эксмо», 2012, С. 179.
- Габриэль Гарсия Маркес. Сто лет одиночества. М.: АСТ: Астрель, 2012, С. 65.
